Владимир Гуркин: "В Москве можно жить как в деревне"

"Yтро": Володя, ты, можно сказать, классик, а по имени тебя мало кто знает. Это не обижает?

Владимир Гуркин: Да нет. Таков вообще удел драматургов, в большей степени даже сценаристов. Фамилии режиссеров-то не все могут вспомнить. Разве что актеров, яркий эпизод какой-то народ запоминает. Правда, спектакль "Любовь и голуби" к началу съемок уже два года шел в разных театрах и его хорошо принимали, но шапка с меня от гордости не падает. Я вообще всю жизнь старался воспитать в себе отсутствие такого чувства, как тщеславие.

"Y": А было?

В.Г.: Наверное, было, но только я всегда понимал, как больно жить с этим. А вот когда тщеславия нет – все легко и спокойно, все ведь в руках Господа, Провидения. Ну что, с Провидением будешь спорить, что ли?

"Y": Ну, а людей, как в этой пьесе, ты знал, жил рядом с ними? Или придумал и их, и ситуацию?

В.Г.: Вообще, все, что я написал, а написал я совсем немного – восемь или девять пьес, – все имеет отношение к моей жизни, к моему опыту, к моим занятиям. Я ничего не придумывал. Художественно обрабатывал – да, но чтоб сочинять... И не получилось бы, если бы сочинял. А вообще, "Любовь и голуби" – это история друзей моих родителей, но характеры я взял отца и матери. Мне было любопытно: а как бы мама, папа повели себя в этой ситуации? Почему двое, у которых нет никого роднее друг друга, должны расстаться? Что их расставание для детей? Ведь они чуют сердцами, что какая-то несправедливость существует, когда мама с папой уходят в разные стороны. Как это может людей не волновать? Сваи, на которых держится здание семьи, эти же люди сами, как короеды, подтачивают. Зачем они это делают? А есть какая-то странная надежда на другую, тайную жизнь – вдруг лучше будет? Вдруг то, что есть, не настоящее? Очень многих это точит. А смысл всего, на мой взгляд, только в одном: нужно встретиться мужчине и женщине, нужно родить детей и жить по-божески.

Я как-то подумал: у меня нигде нет отрицательных персонажей. Даже в романе для театра "Плач в пригоршню", в котором их около сорока, – и здесь ни одного отрицательного. Может, это и хорошо?

"Y": Ты человек верующий?

В.Г.: Да, и не стесняюсь об этом говорить. Я не могу никак понять: часто слышишь – извините, пожалуйста, но вера – дело интимное. А чего тут интимного, если ты человек верующий? Ты что, боишься чего-то?.. К сожалению, в церковь хожу не так часто, как, например, воцерковленный человек, не соблюдаю посты – есть всякие лукавые самооправдания, терпения не хватает. Но в храме люблю бывать, даже когда там никого нет. И на службы хожу, правда, не регулярно. Хотя не помню, чтобы, пусть про себя, не помолился бы, независимо от того, где нахожусь. Понимаю, что я еще на пути православного христианина, очень хочу им быть, но я еще ученик. Это без кокетства.

Сейчас меня греет одна мысль: дело не в количестве прожитых лет, а в качестве дня. И тогда не страшно, сколько тебе, хоть сто. Впереди вечность, если ты христианин. Верю в бессмертие, в вечную жизнь, потому что, если не верить в это, значит, не верить в истину, в любовь.

"Y": Любовь, семья... А сам ты в какой семье, в какой среде вырос?

В.Г.: Я из простой семьи, рабочей. Мама была санитаркой в больнице, потом закончила курсы в Иркутске, дезинфектором работала. Папа – угольщик, всю жизнь на шахте. У него всего четыре класса образования, у мамы – семь. Окружающие? Я вырос среди зэков, где-то 70-75 процентов – бывшие заключенные. В нашем бараке только два-три мужика не сидели. Среди этих людей было и пьянство, и драки, и поножовщина, на топорах рубились – черт-те что было. Но в то же время, попробуй-ка мальчишка закури при них – исключено! А попал в беду, пусть чужой ребенок, и мужики, и бабы не дадут пропасть, чем могут, помогут. А не дай Бог, нашего обидит где-то кто-то... Вплоть до того, что вот "жизнь отдам". Люди они прежде всего были, а потом уж грешные.

"Y": А у тебя самого какая семья?

В.Г.: Жена, двое детей. Жена – актриса в прошлом, мы в училище и познакомились, вместе учились в Иркутском театральном. Это потом уж у меня был Литинститут, высшие литературные курсы. Я с удовольствием в 40 лет пошел и закончил их.

"Y": Дети?

В.Г.: Уже большие – 37 и 27 лет. Я их люблю – единственное, что могу сказать.

"Y": Что главное пытался им внушить?

В.Г.: Да отвратительный я воспитатель. Я настолько был фанатом театра, что ничего не успевал, и единственное, что старался, – никогда не обижать их и по мере возможности, что, может быть, не очень правильно, давать свободу. Сейчас бы мне мое понимание, наверное, я бы себя по-другому вел.

"Y": Ты, семья давно в Москве?

В.Г.: С семьей переселился в Москву в 84-м, хотя плотно уже работал с театром "Современник с 80-го. Вот, четверть века уже.

"Y": А откуда же все эти годы сюжеты черпаешь?